Откровение помыслов – основание монашеского жития

Откровение помыслов – это попытка исполнить то, что было заповедано христианам: «Исповедайте убо друг другу согрешения и молитеся друг за друга, яко да исцелеете: много бо может молитва праведнаго поспешествуема» (Иак. 5, 16); «Солнце да не зайдет во гневе вашем» (Еф. 4, 26).

Из житий подвижниц древней Церкви известно, насколько важным в духовной жизни было откровение помыслов. Помыслы открывали духовно опытной наставнице, которая своими молитвами и советами укрепляла послушницу в духовной брани, наставляя, как проходить монашеское житие. В житии прп. Евпраксии, которая подвизалась в конце IV века в тавенской женской обители аммы Феодулы, читаем: «Было поставлено правилом обители, чтобы сестры объявляли настоятельнице о каждом искушении, которое испытывали». Евпраксия, как и многие насельницы, открывала «настоятельнице состояние души своей при каждом искушении, и от того выходила из боя победительницею» [1].

Наставления об откровении помыслов содержатся у многих святых Отцов: прпп. Кассиана Римлянина, Иоанна Лествичника, Варсонофия Великого, аввы Дорофея и др.

В «Душеполезном поучении» аввы Дорофея в первом поучении «Об отвержении мира» описано то чувство небесной радости и покоя, в котором он пребывал, доверив попечение о своей душе опытному старцу: «Я не имел никакой скорби, никакого беспокойства. Если случалось, что приходил мне какой помысел, я брал дощечку и писал старцу (потому что я письменно спрашивал его прежде, чем служить ему), и не успевал оканчивать письма, как чувствовал пользу и облегчение. Так велика была беззаботность и покой во мне. Не понимая силы добродетели и слыша, что «многими скорбями должно нам входить в Небесное Царство», я убоялся того, что не имел никакой скорби. Я открыл это старцу, и он сказал: «Не скорби, тебе не о чем беспокоиться. Кто находится в послушании у отцов, тот наслаждается беззаботностью и покоем»» [2].

Прп. Лев Оптинский. Литография П. Бореля. Отпечатал Тюлев. Сер. XIX в. Оптина Пустынь.В конце XVIII веке традиция старческого окормления была возрождена прп. Паисием (Величковским), а в начале XIX века его ученики насадили это благотворное монашеское делание во многих обителях. Возродителями старчества в Оптиной пустыни стали прп. Лев (Наголкин) и прп. Макарий (Иванов).

Ученицы старцев возродили эту древнюю традицию во многих женских монастырях. Известно, что это проходило непросто и встречало многие преткновения. В 1839–1841 г. в Белевском Крестовоздвиженском монастыре на откровение помыслов ученицы прп. Льва ходили к старице Анфии (Кононовой, 1798–1858). В 1840 г. благочестивая старица была обвинена в том, что она «привлекает к себе сестер, распространяет между ними какое-то новое учение, исповедует их и разрешает именем отца Леонида» [3].

В результате старица Анфия вместе с послушницей Марией Николаевной Сомовой (впоследствии игумения Каширского Никитского монастыря Макария) были на время высланы из обители, другие ученицы оставлены под надзором. Ободряя изгнанниц, старец Лев в одном из писем объяснял, чем отличается исповедь от откровения помыслов: «По уставам иноческого предания при пострижении от Евангелия передаются старицам, а не духовным отцам, которым (т.е. старицам) и должны новоначальные открывать свою совесть, для получения советов и наставлений, как противостоять искушениям вражиим. Но это не есть исповедь, а откровение. <…> Таинство же исповеди совершенно другое и не имеет к откровению никакого отношения. Обязанности духовника совершенно другие, нежели отношения к старицам» [4].

При откровении помыслов грех раскрывается и таким образом лишается силы, власти над человеком. Как будто в стане, в который ночью проникли разбойники, неожиданно зажгли свет и таким образом обезоружили преступников.

В таинстве исповеди происходит уничтожение греха по дару благодати Святого Духа, освобождение падшей природы человека от смертельного влияние греха, примирение человека с Богом и соединение с Церковью, как сказано в молитве после исповедания: «Примири и соедини его Святей Твоей Церкви, о Христе Иисусе Господе нашем».

Процесс в Белевском монастыре отразился и на самом старце Льве, которому запретили принимать мирских посетителей; существовала возможность его перевода в другой монастырь Калужской епархии или даже в Соловецкий монастырь.

Иеромонах Гавриил. Портрет преп. Макария Оптинского. 1854 г. Холст. МаслоНо во время всех этих испытаний старец Лев всегда твердо говорил своим ученицам: «Потерпите Господа ради. Печаль ваша в радость преложится. Верую Господу, – прибавлял он еще, – насколько Белевская обитель обесславилась, настолько впоследствии прославится. Верую, что Белевский монастырь будет мой, что будет в нем моя игумения» [5].

Впоследствии слова великого старца полностью сбылись. Изгнанные насельницы были возвращены, а его ученица Павлина (Овсянникова, 1813–1877) стала настоятельницей обители, во всем руководствуясь советами его преемника преподобного Макария.

При матушке Павлине в Белевском монастыре окончательно было утверждено откровение помыслов, духовную пользу от которого она ощутила на собственном опыте. По благословению старца Макария игумения Павлина сама стала старицей, принимая сестер монастыря на исповедь. И по свидетельству прп. Анатолия (Зерцалова), «сестры обители так были привязаны к ней любовью о Господе, что открывались ей как и самому старцу, что при начальнической власти встречается весьма редко» [6].

В архиве Оптиной пустыни сохранилась тетрадь, в которую прп. Анатолий (Зерцалов) собрал «Сказания о старце Оптиной пустыни Макарии» (НИОР РГБ. Ф. 214. Опт-298), в которых содержались редкие воспоминания духовных чад о старце, а также случаи его посмертной помощи и предстательства.

На одной из страниц описывается назидательный сон, который был игумении Павлине: «Вижу я батюшку о. Макария, и так ему обрадовалась, что и выразить не могу, и пала пред ним на колена. Вдруг слышу, кто-то говорит:

– Паисий (Величковский) принимал братии в день до 45 или 30-ти.

А батюшка говорит:

– А я принимал до 500 человек!

Я ему говорю:

– Родной мой батюшка! Я принимаю сестер 25 или 30!

Батюшка отвечает:

– Что ж мало?

Я:

– Батюшка! Я принимаю после обеда с 2-х часов и то устаю. Утром занимаюсь монастырскими делами.

И после этого стала ему открывать (как бывало прежде наяву) все, что у меня было на душе:

– Батюшка, я боюсь гордости и сребролюбия. Еще меня смущают помыслы, что при приеме на откровение сестер нападает страх, как бы самой мне не завлечься каким искушением.<…>

Тут я стала усердно просить:

– Батюшка! Разберите: нет ли чего такого у меня; я сама себя не понимаю и ужасно боюсь за себя! Помолитесь за меня, батюшка!

Тут я уже стала у батюшки спрашивать о многих вопросах: как мне в таком-то и в таком-то случае поступить с сестрами, и батюшка на всякий вопрос говорил мне очень много хорошего» [7].

Откровение помыслов, которое старцы всячески насаждали и поддерживали в женских обителях, в XIX веке процветало и в самой Оптиной пустыни. Свидетелем этого стал известный духовный писатель И.М. Концевич, который описал, как братия открывали свои помыслы прп. Анатолию (Потапову): «Эта сцена производила сильное впечатление. Сосредоточенно, благоговейно подходили монахи один за другим к старцу. Они становились на колени, беря благословение, обменивались с ним в этот момент несколькими короткими фразами. Некоторые проходили быстро, другие немного задерживались. Чувствовалось, что старец действовал с отеческой любовию и властию. Иногда он употреблял внешние приемы. Например, ударял по лбу склоненного пред ним монаха, вероятно, отгоняя навязчивое приражение помыслов. Все отходили успокоенные, умиротворенные, утешенные. И это совершалось два раза в день, утром и вечером. Поистине “житие” в Оптиной было беспечальное, и, действительно, все монахи были ласково-умиленные, радостные или сосредоточенно-углубленные» [8].