«Идеал святого, подвижника сменился образом революционера-студента»: Свт. Серафим (Соболев) о софианской ереси о. Булгакова

В заключение публикации:
Гуманизм и атеизм интеллигенции как причина революции: Свт. Серафим (Соболев) о нравственной основе софианской ереси
 
Мы завершаем публикацию малоизвестной работы великого современного святого – борца с экуменизмом, новостильным расколом и иными отступлениями от чистоты Православия, богослова-пророка, выразителя Русской идеологии и монархического миросозерцания святителя Серафима (Соболева) († 1950). Статья посвящена обличению нравственной основы лжеучения философа-модерниста протоиерея Сергия Булгакова о Софии, Премудрости Божией [1]. По мысли святителя Серафима, эта основа – пренебрежительное отношение Русской интеллигенции к авторитету Церкви, поддержка гуманистических идеалов т. н. «освободительного движения» – стала одной из причин гибели Российской Империи.
«Благочестивые» атеисты в гуманистическом пантеоне о. Булгакова: Свт. Серафим (Соболев) о причинах революции
Таким образом, начавши говорить об отрицательной стороне гуманизма, отец Булгаков кончает тем, что обеляет его, явно выражая свое ему сочувствие и являя себя, в меньшей или большей мере, гуманистом.
Еще более он аттестует себя таковым, когда говорит, что «освобождение России совершилось кровью, болезнями, муками и трудами тех, которые своих святых имеют не в христианском храме, но в гуманистическом пантеоне» (Булгаков С. Два Града: В 2-х т. М., 1911. Т. 1. С. 65); когда заявляет, что «в числе каменщиков для сооружения нового Иерусалима и работников займет свое место и Л. Фейербах, вдохновенный проповедник гуманизма, благочестивый атеист» (Там же. С. 68); а в Марксе, этом, по его же собственным словам, воинствующем атеисте, различает, наряду со зловещей и опасной энергией, и работу Господню (см.: Там же. С. 104–105).
Имея в виду эти слова отца Булгакова, мы можем не доказывать, в какой мере он отображает в себе гуманистическую и социалистическую настроенность. Только при наличии такого настроения можно богоборцев и революционеров называть святыми, а на их вождей, вдохновителей революционеров, в их деятельности, вплоть до террористических актов, смотреть как на созидателей Царства Божия и как на работников Божиих.
Но по преимуществу отец Булгаков обнаруживает себя как гуманист и социалист в своем отношении к Русскому «освободительному движению». Хотя он и заявляет, что «христианское подвижничество в полной противоположности гордыне интеллигентского героизма» (Там же. Т. 2. С. 205), что «новейшая революция, как основанная на атеизме, по духу своему весьма далека не только от христианского смирения, но и от Христианства вообще» (Там же. С. 206), тем не менее, это не помешало ему выразить свое преклонение пред освобожденными шлиссельбуржцами и другими «страдальцами, мучениками освободительного движения» (Там же. С. 242). На все это движение Русской интеллигенции отец Булгаков смотрит как на безпрерывный мученический подвиг. «Русская интеллигенция, – говорит он, – росла в атмосфере непрерывного мученичества, и нельзя не преклониться пред святыней страданий Русской интеллигенции» (Там же. С. 190). Поэтому последняя за свою борьбу, разумеется, с правительством и царскою властью, по словам отца Булгакова, «стяжала себе мученические венцы» (Там же. С. 218). «Идеал христианского святого, подвижника, – говорит он, – здесь (разумеется, в «освободительном движении») сменился образом революционера-студента» (Там же. С. 197).
Так превозносит отец Булгаков «освободительное движение», в особенности в лице террористов, которые падали «жертвою в борьбе роковой» от богопоставленной власти. О тех безчисленных страдальцах, которые были сражены от их руки не за гуманистические и социалистические идеалы богоборцев-сатанистов, а за Веру, Царя и Отечество, отец Булгаков не говорит как о святых мучениках. Напротив, он считает их представителями темной силы. Вот что читаем в конце предисловия настоящего сочинения отца Булгакова: «В черносотенстве говорят темные силы прошлого, его некультурность, темнота и самовластие. <…> Не то интеллигенция, которая, какова бы ни была, есть новая сила, ей принадлежит будущее культуры» (Там же. Т. 1. С. 18).
В заключение, характеризуя все то же отношение отца Булгакова к нашему «освободительному движению», мы не можем пройти молчанием следующих его слов: «Век гуманизма выставил великие христианские идеалы, старое отцовское наследие – идеалы свободы, равенства и братства <…>. Для воплощения этих идеалов он мобилизовал величайшие социальные силы, сплотив целую международную армию социализма, ведущего правильную и успешную войну за эти идеалы. <…> Стены здания социализма возводятся к крыше, и не особенно далеко то время, когда принципиальная победа социализма станет (и уже становится) совершившимся фактом и когда капиталистический мир рухнет, уступив место социалистическому» (Там же. С. 305. См. также: За «свободу, равенство и братство»: Сщмч. Иоанн Восторгов о еврейском социализме и его совместимости с Христианством).
Как и в других своих сочинениях, отец Булгаков не может обойтись без противоречия. Поэтому тут же после этих слов он высказывает сомнение, создаст ли эта внешняя победа социализма действительную человеческую солидарность, и заявляет, что «действительное объединение людей может быть только мистическим, религиозным <…>. Только Церковь может ставить себе и способна разрешать задачу, за которую берется социализм, задачу объединения и организации человечества на основе благодатных даров, данных Спасителем, на основе любви к Нему, одновременно и личной, и общей» (Там же. С. 307).
Если бы мы не приводили раньше слов отца Булгакова, в которых он так восхвалял социализм и «освободительное движение» в России, то на основании только что приведенных его слов можно было бы подумать, что Церковь для отца Булгакова является выше всего в жизни. Но, к сожалению, нельзя уничтожить того, что он говорил во славу социализма. Из этого противоречия можно только сделать заключение, что умом своим отец Булгаков отошел от марксизма, а сердце его осталось с ним. Сердце отца Булгакова настолько с марксизмом и «освободительным движением», что социализм и его идеалы представляются ему драгоценнее человеческой жизни. Мы это говорим еще и потому, что им одобряется борьба социализма с капиталистическим мифом (вплоть до террористических актов, совершавшихся революционерами), о чем свидетельствуют его слова, что социализм ведет успешную и правильную войну.
Следовательно, здесь – в «освободительном движении», в его богоборческой социалистической гордости – сердце Булгакова и нравственная основа софианства, в котором он попирает авторитет нашей Церкви, чем содействует не объединению вокруг нее православных людей, а их удалению от нее. Здесь, в «освободительном движении» – нравственная основа безчисленных заблуждений Русской интеллигенции и самого главного нашего несчастья – удаления Русского народа от Церкви и Божественной Главы ее – Христа, и гибели нашей России.
В целях развенчания этого диавольского по своему происхождению учения и деяний «освободительного движения», которое так тиранически овладело сердцами Русских людей, надо нашей Русской Церкви решительно от него отмежеваться. Оно святотатственно стало в России на место Православной Церкви для Русской интеллигенции. Его богоборческое влияние продолжает доселе быть глубоким в жизни Русской эмиграции. От него не могут оторваться даже наши современные богословы.
В будущей возрожденной России гуманистическим идеалам «освободительного движения» (с его безапелляционным отношением к науке как высшему критерию истины, с его попранием церковного авторитета) нельзя давать места, ибо это движение отторгло Россию от Бога и погубило ее. Нашему Зарубежному Собору [2] как совести всего Русского народа надлежит от лица его открыто покаяться в этом богоборческом Русском освободительном движении и, впервые после гибели России, пред лицом всего мира отвергнуть его. Поэтому я предлагаю Собору архиереев Русской Зарубежной Церкви с клириками и мирянами осудить Русское «освободительное движение» как основу всяких заблуждений и ересей, как самый великий грех богоборчества, содеянный Русским православным народом, и как главную причину гибели России. Надо поставить точку на странице истории о богоотступнической и богоборческой России, чтобы перейти к истории возрожденной, опять святой и великой России.
Свой доклад архиепископ Богучарский Серафим резюмирует в следующих основных положениях:
1. Основой софианства является гордость, которая, как еретическая по преимуществу, является богоборчеством, т. к. направлена к ниспровержению церковного авторитета.
2. Современные богословы, не разделяя, за немногими исключениями, самого софианского учения, тем не менее, укрепляют эту основу своим богословием, направленным также к ниспровержению церковного авторитета вследствие мнения, что Церковь будто может изменить формулировки прежних догматов на новые. Это мнение ошибочно. Оно исходит из преувеличенного взгляда на богословскую науку как на какой-то высший авторитет в отношении к самым догматам, ибо не Церковь требует такого гибельного догматического развития, расшатывающего церковный авторитет, а современные богословы, не желающие верить вместе с Православной Церковью, что наши догматы боговдохновенны как исшедшие от Самого Святаго Духа и составленные по принципу: Изволися бо Святому Духу и нам (Деян. 15, 28), и потому не могут быть, как и Священное Писание, изменены и в словах своих.
3. Крайняя необходимость для нашей Церкви обратить свое внимание на эту основу софианства как на богоборчество ввиду того, что в общем вся наша Русская интеллигенция глубоко восприняла это богоборчество как богоборческий гуманизм, а в самое последнее время как социалистическое «освободительное движение», считавшее человека, его разум и науку самым высшим авторитетом, ниспровергавшее церковный и царский авторитет и желавшее «устроиться» на земле без Бога, а в конце концов погубившее Россию.
Постановили:
Разделяя выводы архиепископа Серафима и осуждая обличенные в его докладе уклонения от православных нравственных основ и, в частности, Русское гуманистическое освободительное движение, Собор признает необходимым, чтобы пастыри внимательно следили за появлением в их пастве не только осужденного Архиерейским Собором догматического лжеучения протоиерея Сергия Булгакова в чистом виде, но и сродных ему уклонений от Православия в области общего мировоззрения, исправляя такие уклонения всеми доступными им мерами.
Председатель, отмечая заслуги архиепископа Серафима в деле обличения софианства, предлагает благодарить его за прекрасный доклад.
Собор поет «Многая лета».
Примечания:
[1] Учение о Софии, Премудрости Божией, основывается на нетрадиционном понимании встречающегося в библейских текстах слова «премудрость». Согласно этому пониманию, София есть некая «четвертая ипостась», отличная от Сына Божия и Святаго Духа. Указом Московской Патриархии от 7 сентября 1935 года софианское учение признано неправославным.
[2] Публикуемая работа представляет собой доклад на Втором Всезарубежном Соборе РПЦЗ 1938 года в Сремских Карловцах (Югославия). После революции 1917 года, оказавшись в эмиграции, святитель Серафим состоял в РПЦЗ. Но в отличие от многих других зарубежных архиереев, в 1930-е годы митрополитом Сергием (Страгородским) запрещенных в служении, он не подвергался каноническим прещениям и в 1945 году вошел в состав Московской Патриархии.
О взглядах святого на взаимоотношения РПЦ и РПЦЗ свидетельствует, например, его письмо Карловацкому Синоду от 1926 года по вопросу дарования автокефалии Польской Православной Церкви: «Мы почитаем единственно компетентной властью признавать и благословлять автокефалию <…> Высшую церковную власть Русской Поместной Церкви в лице Московского Патриарха и Всероссийского Поместного Собора. Решать же такой коренной вопрос, касающийся всей Русской Церкви, некомпетентна Высшая церковная власть заграницей даже в лице Заграничного Собора епископов, как власть временная, вызванная к жизни лишь чрезвычайными обстоятельствами для неотложных текущих церковных нужд. Всякое постановление Высшей церковной Русской заграничной власти, превышающее ее естественную компетенцию, а тем более идущее вразрез с ясно выраженной волей Московского Патриарха, свидетельствовало бы о непризнании ею высшей власти Московского Патриарха, каковое положение мы не могли бы ни принять, ни признать юридически действительным» (ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 77. Л. 4–4 об.).