ИКОНА ВОСКРЕСЕНИЯ ХРИСТОВА

Икона Воскресения Христова

На иконах Воскресения Христова древняя каноническая православная иконография изображает нам, как ни странно, не само таинство Воскресения, а «Сошествие Господа нашего Иисуса Христа во ад». До конца XVI в. в русской иконописи это было единственное иконографическое решение изображения Воскресения Христова. Начало было положено ещё в византийской иконописной традиции. Соответствующая иконография складывалась с VII в. на основывалась на Втором Соборном послании апостола Петра (2 Пет.3, 9-13), Псалтири и некоторых других церковных книг.
Есть и другие, привычные нам иконописные изображения, посвященные Воскресению Спасителя. Например, «Жены-мироносицы у гроба Господня». Здесь перед нами предстает сцена прихода жен-мироносиц ко гробу утром для помазания благовониями (ароматами), но видят они лишь открытый пустой гроб, тела Спасителя в нём уже нет.
Там лежат лишь погребальные пелены, и тут Ангел Господень (или два Ангела) явился и известил им, что Того, Кого они ищут — Иисуса Распятого, Его нет среди мертвых, Он воскрес! Взоры жен обращены ко гробу и погребальным пеленам, на которые указывает Ангел. Иногда изображается на заднем плане и сам воскресший Господь.
Самый, наверное, распространенный иконописный тип это собственно образ «Воскресения Христова», где Христос изображается возносящимся из раскрытого гроба (саркофага) или вышедшим из погребальной пещеры, или стоящим на отваленном гробовом камне, рядом же спящая или в ужасе бегущая стража первосвященника. Иногда в руках Спасителя белая хоругвь с красным крестом, рядом — два Ангела как свидетели Воскресения. Эта традиция была заимствована во второй половине XVII в. из западной католической реалистической живописи, правда, со временем «оделась» в более каноническую форму и технику. Так, что она вполне является православной, хотя и не имеет древних корней и символики, а лишь иллюстрирует евангельские слова иконографически.
Однако самой богословски верной является упомянутая нами выше икона «Сошествие Господа нашего Иисуса Христа во ад». Она более богословски насыщена и точнее передаёт смысл праздника Воскресения Христова. На Руси подобная иконография Воскресения Христова была известна с XI в.. В центре этой композиции Христос, в ореоле славы, стоит на разрушенных створках врат ада над черной бездной. Кроме разрушенных врат, иногда изображают разбитые замки, ключи, цепи. В аду помещают его князя — фигуру сатаны, связываемого Ангелами. По обеим сторонам Христа — избавляемые от ада праведники: коленопреклоненные Адам и Ева, выводимые Христом за руки из гробов, позади — цари Давид и Соломон, а также Иоанн Предтеча, пророк Даниил и Авель…
Христос на этой иконе как будто абсолютно статичен. Он держит за руки Адама и Еву. Он только готовится извести их из места скорби. Подъём еще не начался. Но только что закончился спуск: одежды Христа ещё развеваются (как после стремительного спуска). Он уже остановился, а одежды ещё опадают вслед за Ним. Перед нами — точка предельного нисхождения Христа, от нее путь пойдет ввысь, от преисподней — в Небо. Христос ворвался в ад, и сокрушенные им врата ада, разломанные, лежат под Его ногами.
«Сошествие во ад» являет нам, как совершается победа Христова: не силой и не магически-авторитарным воздействием, но через максимальное самоистощание, самоумаление Господа. Ветхий Завет повествует, как Бог искал человека. Новый Завет, вплоть до Пасхи, нам говорит, как далеко пришлось пойти Богу, чтобы найти всё же Своего Сына.
Вся сложность иконографии Воскресения связана с необходимостью показать, что Христос — не только Воскресший, но и Воскреситель. Она говорит о том, зачем Бог пришел на землю и принял смерть. На этой иконе дан момент перелома, мгновение встречи двух разнонаправленных, но единых по цели действий: предельная точка Божественного нисхождения оказывается начальной опорой человеческого восхождения. «Бог стал человеком, чтобы человек стал богом» — такова золотая формула православного святоотеческого понимания человека. Эти (ранее закрытые) возможности преображения открываются для человека стремительно — «во едином часе». «Пасха» и означает в переводе с ветхозаветного еврейского «переход», стремительное избавление. В ветхозаветные времена пасхальным хлебом были опресноки — безквасные хлебы, изготовленные наскоро из теста, которое некогда было даже заквасить. Столь же стремительно свершается и освобождение человечества (уже всего человечества, а не только еврейского народа) от рабства (уже не египетскому фараону, но самой смерти и греху).

Главный смысл иконографии Воскресения — сотериологический, то есть свидетельствующий о спасении человека. «Верно слово: если мы с Ним умерли, то с Ним и оживём» (2 Тим. 2,11). «Как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновлённой жизни. Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его <в крещении>, то должны быть соединены и подобием воскресения, зная то, что ветхий наш человек распят с Ним… дабы нам не быть уже рабами греху» (Рим. 6,4-6). Так говорит апостол Павел.
Воскресение Христа — это дарованная нам победа. Или — победа Христа над нами. Ведь мы сделали всё, чтобы Жизнь не «жительствовала в нас»: вывели Христа за пределы града своей души, своими грехами пригвоздили Его ко кресту, поставили стражу у гробницы и запечатали её печатью неверия и безлюбовности. И — вопреки нам, но ради нас — Он всё-таки воскрес.   Поэтому иконописец, задача которого: передать пасхальный опыт Церкви — не может просто представить лишь исхождение Спасителя из гроба. Иконописцу необходимо связать Воскресение Христа со спасением людей. Поэтому пасхальная тематика и находит своё выражение именно в изображении сошествия во ад. Распятый в пятницу и Воскресший в воскресенье, Христос в субботу нисходит во ад (Еф. 4,8 -9; Деян.2,31), чтобы вывести оттуда людей, освободить пленников.
Сошествие Господа нашего Иисуса Христа во ад. Первое, что бросается в глаза в иконе Сошествия — это то, что в аду находятся… святые. Люди в нимбах окружают Христа, сошедшего в преисподнюю и с надеждой смотрят на Него. До пришествия Христова, до того, как Он соединил в Себе Бога и человека, для нас был закрыт путь в Царство Небесное. С грехопадения первых людей в структуре мироздания произошла подвижка, которая перервала животворящую связь людей и Бога. Даже в смерти праведник не соединялся с Богом. Состояние, в котором пребывала душа умерших, в древнееврейском языке обозначается словом «шеол» — безвидное место, сумеречное и без-образное место в котором ничего не видно (Иов. 10,21-22). Это скорее состояние тяжкого и бесцельного сна (Иов. 14,12), чем место каких-то конкретных мучений. Это «царство теней», эта мнимость в своём мареве скрывали людей от Бога. Древнейшие ветхозаветные книги не знают идеи посмертной награды, не ожидают рая. В связи с этим в атеистической литературе встречается утверждение, что здесь пролегает непроходимая пропасть между Ветхим и Новым Заветом: новозаветная ориентация на бессмертие души не находит подтверждения в Ветхом Завете и противоречит ему. Тем самым в очень существенном пункте единство Библии ставится под сомнение. Да, Экклезиаст без всякой надежды вглядывается в пределы человеческой жизни. Псалмопевец Давид с плачем размышляет о скоромимоходящести человеческой жизни: «Человек яко трава, дни его яко цвет сельный, так оцвете, яко дух пройдет в нем и не будет»… И Иов вопрошает, очевидно, не ожидая ответа: «Когда умрёт человек, то будет ли он опять жить?» (Иов.14.14). Да, ветхозаветным людям не было ясно открыто наличие жизни после смерти. Они могли предчувствовать, жаждать этого, но явно им ничего не было сказано. Ведь говорить, что за смертью их ждет жизнь в Боге, Царство Небесное — значит утешать их и обнадёживать, но ценой обмана. Ибо до Христа оно ещё не могло вобрать в себя мир, и никто из мира не мог вместить его в себя. Но и говорить людям Ветхого Завета правду о шеоле — значило провоцировать в них приступы безысходного отчаяния или надрывного эпикурейства: «Станем есть и пить, ибо завтра умрём!»
И вот пришло время, когда надежды, казалось бы обманутые, всё же оправдались, когда исполнилось пророчество Исаии: «На живущих в стране тени смертной свет воссияет» (Ис. 9,2). Ад обманулся: он думал принять свою законную дань — человека, смертного сына смертного отца, он приготовился встречать назаретского плотника Иисуса, Который обещал людям Новое Царство, а сейчас и Сам окажется во власти древнего царства тьмы — но ад вдруг обнаруживает, что в него вошёл не просто человек, а Бог. В обитель смерти вошла Жизнь, в средоточие тьмы — Отец Света.
Впрочем, и смысл, и событийное настроение Пасхи нам не удастся передать лучше, чем это сделал святитель Иоанн Златоуст: «Пусть никто не рыдает о своем убожестве, ибо явилось общее Царство. Пусть никто не оплакивает грехов, ибо воссияло прощение из Гроба. Пусть никто не боится смерти, ибо освободила нас Спасова смерть. Воскрес Христос и Жизнь пребывает. Воскрес Христос и мёртвый ни един во гробе!».
«Свет Христов просвещает всех». Может быть, именно это хотел сказать древний иконописец, помещая на иконе Воскресения среди встречающих Спасителя людей не только с нимбами, но и без них. На первом плане иконы мы видим Адаму и Еву. Это первые люди, лишившие себя богообщения, но они же дольше всего ждали его возобновления. Рука Адама, за которую его держит Христос, бессильно обвисла: нет у человека сил самому, без помощи Бога, вырваться из пропасти богоотчужденности и смерти. «Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?» (Рим. 7,24). Но другая его рука решительно протянута ко Христу: Бог не может спасти человека без самого человека. Благодать не насилует. По другую сторону от Христа — Ева. Её руки протянуты к Избавителю. Но — значимая деталь — они скрыты под одеждой. Её руки некогда совершили грех. Ими она сорвала плод с древа познания добра и зла. В день падения Ева думала получить причастие к Высшей Истине, не любя саму Истину, не любя Бога. Она избрала магический путь: «вкусите и станете», подменив им трудную заповедь «возделывания»… И вот теперь перед нею снова воплотившаяся Истина — Христос. Вновь причастие Ей способно спасти человека. Но теперь Ева знает, что к причастию нельзя приступать с самоуверенностью… Теперь понимает: всё существо человека должно пронзить «рассуждение» — к Кому дозволено ему причаститься… И Ева не дерзает самочинно коснуться Христа. Но моля, ждет, когда Он обратится к ней.
Прежде, в раю, одеждой людей была Божественная Слава. Совлекшись её после грехопадения, после попытки стяжать всю полноту этой Славы бесславно-техническим путем, собственно и явилась потребность в материальной одежде. Свет стал обличать обнажённость людей от добрых дел — и от него потребовалась защита, ибо при этом свете, ставшем теперь внешним для них и извне обличающим, «узнали они, что наги» (Быт.3,7). Одежда служила тому же, чему позже станут служить города — самоизоляции, ставшей, увы, необходимой (город — от «городить, огораживать»). То, что сейчас (в момент, изображенный на иконе) Ева вся, с головы до ног, покрыта одеждой — это еще и знак её покаяния, понимание всецелой своей отделенности от Бога (одежда дана людям после грехопадения). Но именно поэтому — и спасена Ева. Спасена — ибо покаялась. Иконописец всегда, когда надо показать встречу человека и Бога — Вечного и временного — стремится явить не только сам факт встречи, но и значение человека в ней: его личное, выбирающее, верующее отношение к Встреченному. В данном случае об этом говорят не только лик или жесты, но и одежды. А поскольку тем самым вводится тема покаяния, икона в душе молящегося совмещает Великую Субботу (когда было Сошествие во ад) и Пасхальное Воскресение. Совмещает покаянные чувства завершающих дней Великого поста и всёрастворяющую радость Пасхи.
Воскресение Христово это не «мифология» или «теоретическое богословие». Ведь что более соответствует природе человека: христианское свидетельство о пасхальном чуде или тяжеловесная рассудочность человеческого разума — легко опытным путем установить в наступающие пасхальные дни. Просто придите в Пасхальную ночь в храм и на священнический возглас из отверстых врат: «Христос воскресе!» — всколыхнется ли ваше сердце ответным: «Воистину воскресе!» — или вы прикажете ему промолчать?.. Лучше — поверьте сердцу!